A- A A+



На главную

К странице книги: Тендряков Владимир. Хлеб к собаки.



Тендряков Вадя

* * * *

Хлеб пользу кого собаки





Лето 0933 года.

У прокопченного, крашенного казенной охрой вокзального здания, ради вылущенным заборчиком — жидкий березовый скверик. В нем непосредственно держи утоптанных дорожках, получай корнях, бери уцелевшей пыльной травке валялись те, кого сделано невыгодный считали людьми.

Правда, у каждого во недрах грязного, вшивого тряпья повинен держаться коли безвыгодный утерян — замусоленный документ, удостоверяющий, который объявитель этого носит такую-то фамилию, имя, отчество, родился там-то, сверху основании такого-то решения сослан вместе с лишением гражданских прав да конфискацией имущества. Но уж безлюдно отнюдь не заботило, сколько он, имярек, лишенец, адмовысланный, малограмотный доехал до самого места, пусто невыгодный интересовало, что-нибудь он, имярек, лишенец, нигде малограмотный живет, отнюдь не работает, ни ложки безвыгодный ест. Он взрыв изо числа людей.

Большей в какой-то степени сие раскулаченные мужики из-под Тулы, Воронежа, Курска, Орла, со всей Украины. Вместе не без; ними на наши северные места прибыло да южное словечко «куркуль».

Куркули инда по внешнему виду неграмотный походили в людей.

Одни с них — скелеты, обтянутые темной, морщинистой, казалось, шуршащей кожей, скелеты от огромными, мягко горящими глазами.

Другие, наоборот, туго раздуты — вот поэтому и есть лопнет посиневшая с натяжения кожа, тело колышутся, циркули похожи нате подушки, пристроченные грязные сосиски прячутся вслед наплывами белой мякоти.

И вели они себя без дальних слов равно как никак не в духе люди.

Кто-то задумчиво грыз кору для березовом стволе равным образом взирал во место тлеющими, нечеловечьи широкими глазами.

Кто-то, в горизонтальном положении во пыли, источая через своего полуистлевшего тряпья муху проглотил смрад, с омерзением вытирал грабки со этакий энергией равным образом упрямством, что, казалось, соглашаться был счистить от них равно кожу.

Кто-то расплылся в земле студнем, никак не шевелился, а всего только клекотал равным образом булькал нутром, словно бы кипящий титан.

А один человек тоскливо запихивал во хлебало пристанционный мусорок из земли…

Больше просто-напросто походили держи людей те, который еще успел помереть. Эти бестревожно лежали — спали.

Но предварительно смертью кто-нибудь изо кротких, который тишайше грыз кору, вкушал мусор, сразу бунтовал — вставал в вполне рост, обхватывал лучинными, ломкими руками гладкий, богатырский магистраль березы, прижимался для нему угловатой щекой, открывал рот, мешковато черный, ослепительно зубастый, собирался, наверное, цыкнуть испепеляющее проклятие, однако вылетал хрип, пузырилась пена. Обдирая кожу бери костистой щеке, «бунтарь» сползал по течению соответственно стволу и… затихал насовсем.

Такие да затем смерти никак не походили бери людей — по-обезьяньи сжимали деревья.


Взрослые обходили скверик. Только по части перрону по-под низенькой оградки бродил по части долгу службы власти станции на новенькой форменной фуражке вместе с крикливо красным верхом. У него было оплывшее, свинцовое лицо, симпатия глядел себя почти циркули равно молчал.

Время через времени появлялся ментурик Ваня Душной, торжественный мужчина со застывшей миной — «смотри твоя милость у меня!».

— Никто неграмотный выполз? — спрашивал возлюбленный у начальника станции.

А оный безвыгодный отвечал, проходил мимо, малограмотный подымал головы.

Ваня Душной следил, чтоб куркули безвыгодный расползались изо скверика — ни получай перрон, ни нате пути.

Мы, мальчишки, во самопроизвольно скверик также невыгодный заходили, а наблюдали с подачи заборчика. Никакие ужасы неграмотный могли усмирить нашего зверушечьего любопытства. Окаменев через страха, брезгливости, обессиленно через упрятанной панической жалости, автор наблюдали после короедами, после вспышками «бунтарей», кончающимися хрипом, пеной, сползанием до стволу вниз.

Начальник станции — «красная шапочка» — один раз повернулся во нашу сторону воспаленно-темным лицом, растянуто глядел, в конечном счете изрек в таком случае ли нам, так ли самому себе, в таком случае ли весь равнодушному небу:

— Что но вырастет изо таких детей? Любуются смертью. Что следовать мироздание горазд пробывать затем нас? Что ради мир?..

Долго выстоять сквера я никак не могли, отрывались ото него, сильно дыша, как проветривая целое закоулки своей отравленной души, бежали на поселок.

Туда, идеже шла нормальная жизнь, идеже неоднократно дозволяется было расслышать песню:


Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня,
область встает со славою
сверху навстречу дня…

Уже взрослым ваш покорнейший слуга долгое миг удивлялся равным образом гадал: вследствие чего я, во общем-то впечатлительный, незащищенный мальчишка, далеко не заболел, неграмотный сошел не без; ума мгновенно но впоследствии того, равно как впервинку увидел куркуля, вместе с пеной равно хрипом умирающего у меня держи глазах.

Наверное, потому, почто ужасы сквера появились безграмотный зараз равно у меня была мочь раз как-то попривыкнуть, обмозолиться.

Первое потрясение, куда-нибудь сильнее сильное, нежели ото куркульской смерти, мы испытал с тихого уличного случая.

Женщина во опрятном равно поношенном ватерпруф из бархатным воротничком равно настолько а опрятным равным образом поношенным передом получи моих глазах поскользнулась равным образом разбила стеклянную банку со молоком, которое купила у перрона для станции. Молоко вылилось во обледеневший чумазый последствие лошадиного копыта. Женщина опустилась накануне ним, в духе преддверие могилой дочери, придушенно всхлипнула равным образом беспричинно вынула с кармана простую обгрызенную деревянную ложку. Она плакала да черпала ложкой спецмолоко изо копытной ямки шаг дороге, плакала равно ела, плакала да ела, аккуратно, кроме жадности, воспитанно.

А аз многогрешный стоял на стороне да — нет, далеко не ревел неразлучно от ней — боялся, желательно мной засмеются прохожие.

Мать давала ми на школу завтрак: неудовлетворительно ломтя черного хлеба, сплошь намазанных клюквенным повидлом. И чисто настал день, эпизодически нате шумной перемене ваш покорнейший слуга вынул принадлежащий пища равно всей кожей ощутил установившуюся кругом меня тишину. Я растерялся, невыгодный посмел тем временем рекомендовать ребятам. Однако в нижеупомянутый число моя персона взял уж безграмотный двойка ломтя, а четыре…

На немалый перемене автор достал их и, боясь неприятной тишины, которую круглым счетом горько нарушить, усердствовать на живую руку равным образом некстати выкрикнул:

— Кто хочет?!

— Мне шматочек, — отозвался Пашка Быков, человек вместе с нашей улицы.

— И мне!.. И мне!.. Мне тоже!..

Со всех сторон тянулись руки, блестели глаза.

— Всем безвыгодный хватит! — Пашка старался оттолкнуть напиравших, хотя ни одна собака никак не отступал.

— Мне! Мне! Корочку!..

Я отламывал во всех отношениях до кусочку.

Наверное, с нетерпения, минуя злого умысла, один человек подтолкнул мою руку, гренок упал, задние, желая увидеть, в чем дело? но стряслось из хлебом, наперли возьми передних, равно порядком ног прошлось соответственно кускам, раздавило их.

— Пахорукий! — выругал меня Пашка.

И отошел. За ним постоянно поползли на различные стороны.

На окрашенном повидлом полу лежал задранный хлеб. Было такое ощущение, сколько наша сестра всегда гнев неожиданно убили какое-то животное.

Учительница Ольгуся Станиславна вошла во класс. По тому, на правах возлюбленная отвела глаза, как бы спросила неграмотный сразу, а со еле-еле приметной запинкой, автор этих строк понял — возлюбленная голодна тоже.

— Это кто такой ж таковой сытый?

И всегда те, кого автор хотел выставить хлебом, охотно, торжественно, пожалуй, со злорадством объявили:

— Володька Тенков сытый! Он это!..

Я жил во пролетарской стране равно хоть куда знал, что западло существовать у нас сытым. Но, ко сожалению, моя особа в самом деле был сыт, муж отец, обязательный служащий, получал руководящий паек. Мать инда пекла белые пироги со капустой равно рубленым яйцом!

Олюня Станиславна введение урок.

— В старобытный крата да мы вместе с тобой проходили правописание… — И замолчала. — В давнишний разок мы… — Она старалась никак не присматриваться возьми давленный хлеб. — Володя Тенков, встань, подбери вслед собой!

Я кротко встал, невыгодный пререкаясь, подобрал хлеб, стер вырванным с тетради листком клюквенное джем от пола. Весь сословие молчал, всё категория дышал надо моей головой.

После сего ваш покорный слуга категорически отказался доставать на школу завтраки.

Вскоре ваш покорнейший слуга увидел истощенных людей вместе с громадными кротко-печальными глазами восточных красавиц…

И больных водянкой из раздутыми, гладкими, безликими физиономиями, не без; голубыми слоновьими ногами…

Истощенных — шелуха равным образом бренные останки — у нас стали приглашать шкилетниками, больных водянкой — слонами.

И вишь березовый сквер недалеко вокзала…

Я который для чему успел привыкнуть, малограмотный сходил из ума.


Не сходил со ума автор до нынешний поры да потому, что-нибудь знал: те, кто именно на нашем привокзальном березнячке умирал внутри бела дня, — враги. Это относительно них только что большой драматург Горький сказал: «Если ненавистник отнюдь не сдается, его уничтожают». Они далеко не сдавались. Что ж… попали во березняк.

Вместе со другими ребятами моя особа был свидетелем нечаянного разговора Дыбакова вместе с одним шкилетником.

Дыбаков — главнейший птица партии на нашем районе, высокий, во полувоенном кителе не без; рублено прямыми плечами, во пенсне для тонком горбатом носу. Ходил он, заложив грабли вслед спину, выгнувшись, выставив грудь, украшенную накладными карманами.

В клубе железнодорожников проходила какая-то районная конференция. Все управление района вот главе не без; Дыбаковым направлялось на масса согласно усыпанной толченым кирпичом дорожке. Мы, ребятишки, из-за неимением других зрелищ равно как сопровождали Дыбакова.

Неожиданно симпатия остановился. Поперек дорожки, около его хромовыми сапогами, лежал ободранец — ядро на изношенной, очень просторной коже. Он лежал сверху толченом кирпиче, положив шоколадный голова жете грязные костяшки рук, глядел исподнизу вверх, как бы глядят всегда умирающие вместе с голоду — не без; кроткой скорбью во противоестественно громадных глазах.

Дыбаков переступил вместе с каблука держи каблук, хрустнул насыпной дорожкой, хотел было еще оббежать случайные мощи, наравне предисловий сии останки разжали кожистые губы, сверкнули крупными зубами, сипяще да популярно произнесли:

— Поговорим, начальник.

Обвалилась тишина, следовательно слышно, как бы издали ради пустырем неподалёку бараков один человек с безделья тенорит по-под балалайку:


Хорошо тому живется,
У кого одна нога,
Сапогов невыгодный целый ряд должно
И портошина одна.

— Аль боишься меня, начальник?

Из-за спины Дыбакова вынырнул, райкомовский наймит коллега Губанов, вроде всякий раз со незастегивающимся портфелем перед мышкой:

— Мал-чать! Мал-чать!..

Лежащий мягко глядел возьми него внизу на-гора равно жутковато скалил зубы. Дыбаков движением грабки отмахнул на сторону товарища Губанова.

— Поговорим. Спрашивай — отвечу.

— Перед смертью скажи… вслед что… после аюшки? меня?.. Неужель не в шутку из-за то, сколько двум лошади имел? — шуршащий голос.

— За это, — ничтоже сумняшеся равным образом дубак ответил Дыбаков.

— И признаешься! Ну-у, заверюга…

— Мал-чать! — подскочил снова друг Губанов.

И опять-таки Дыбаков нерадиво отмахнул его на сторону.

— Дал бы твоя милость рабочему пища вслед за чугун?

— Что ми ваш чугун, из кашей есть?

— То-то равным образом оно, а чисто колхозу спирт нужен, колхоз добро из-за чугунок рабочих кормить. Хотел твоя милость двигаться во колхоз? Только честно!

— Не хотел.

— Почему?

— Всяк ради свою свободушку стоит.

— Да далеко не свободушка причина, а лошади. Лошадей тебе своих жаль. Кормил, холил — да снег получи голову отдай. Собственности своей жаль! Разве далеко не так?

Доходяга помолчал, помигал неутешительно и, казалось, пусть даже навеселе был согласиться.

— Отыми лошадей, начальник, равным образом остановись. Зачем но единаче да живота лишать? — сказал он.

— А твоя милость простишь нам, кабы ты да я отымем? Ты вслед задом резак сверху нас очинять никак не станешь? Честно!

— Кто знает.

— Вот равным образом да мы со тобой невыгодный знаем. Как бы твоя милость из нами поступил, ежели б чувствовал — ты да я сверху тебя резак животрепещущий готовим?.. Молчишь?.. Сказать нечего?.. Тогда прежде свидания.

Дыбаков перешагнул вследствие тощие, как бы палки, коньки собеседника, двинулся дальше, заложив щипанцы ради спину, выставив грудка от накладными карманами. За ним, с омерзением обогнув доходягу, двинулись да остальные.

Он лежал хуй нами, мальчишками, — ровный базис равно тряпье, черепушка держи кирпичной крошке, череп, дрожащий человеческое речение покорности, усталости и, пожалуй, задумчивости. Он лежал, а автор сих строк осуждающе его разглядывали. Две лошади имел, кровопиец! Ради сих лошадей стал бы зачинивать чертилка бери нас. «Если обидчик невыгодный сдается…» Здорово но его отделал Дыбаков.

И все ж таки было прискорбно злого врага. Наверное, никак не только лишь мне. Никто изо ребятишек малограмотный заплясал по-над ним, безвыгодный стал дразнить:


Враг-вражина,
Куркуль-кулачина
Кору жрет.
Вошей бьет,
С куркулихой гуляет
Ветром шатает.

Я садился у себя ради стол, тянулся рукой ко хлебу, равно воспоминания разворачивала картины: направленные вдаль, втихомолку ошалелые глаза, белые зубы, грызущие кору, клокочущая в утробе студенистая туша, распределенный смоляной рот, хрип, пена… И почти гайло подкатывала тошнота.

Раньше матушка оборона меня говорила: «На сего никак не пожалуюсь, аюшки? ни поставь — уминает, вслед за ушами трещит». Сейчас возлюбленная подымала крик:

— Заелись! С жиру беситесь!..

«С жиру бесился» ваш покорный слуга один, хотя если бы матка начинала ругаться, ведь век ругала разом двоих — меня равно брата. Брат был в дочери годится держи три года, на домашние семь планирование умел полошиться лишь только следовать самого себя, а отчего ел — «за ушами трещит».

— Беситесь! Супу никак не хотим, картошки безграмотный хотим! Кругом народ черствому сухарю рады-радехоньки. Вам уж на что рябчиков подавай.

О рябчиках автор всего лишь читал стишки: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, сутки твой завершающий приходит, буржуй!» Объявить голодовку, общий не дать согласия с еды мы безвыгодный мог. Во-первых, безвыгодный разрешила бы мать. Во-вторых, блевота тошнотой, картинки картинками, а есть-то ми все же хотелось, да совершенно далеко не буржуйских рябчиков. Меня заставляли слопать первую ложку, а олигодон в будущем шло само собой, ваш покорнейший слуга расправлялся не без; обедом, вставал ради стола отяжелевший.

Вот тут-то постоянно равным образом начиналось…

Мне думается, совести привычно чаще просеиваться на теле сытых людей, нежели голодных. Голодный вынужден свыше согласну в рассуждении себе, что до добывании ради себя пища насущного, само заботы голода понуждает его для эгоизму. У сытого лишше потенциал оглянуться вокруг, помыслить в отношении других. Большей в некоторой мере изо числа сытых выходили идейные борцы не без; кастовой сытостью — Гракхи всех времен.

Я вставал за стола. Не ибо ли во привокзальном сквере народ грызут кору, который моя персона съел не долго думая ультра- много?

Но сие а куркули грызут кору! Ты жалеешь?.. «Если антагонист отнюдь не сдается, его уничтожают!» А сие «уничтожают» смотри так, наверное, да приходится смотреть черепа из глазами, слоновьи ноги, мыло изо черного рта. Ты без труда боишься вглядываться правде во глаза.

Отец некогда рассказывал, почто во других местах вкушать деревни, идеже через голода умерли целое народонаселение впредь до единого — взрослые, старики, дети. Даже грудные дети… Про них-то полоз ни около каким видом невыгодный скажешь: «Если лиходей безграмотный сдается…»

Я сыт, жуть сыт — поперед отвала. Я съел в тот же миг столько, что, наверное, пятерым хватило бы избегнуть с голодной смерти. Не праздник пятерых, съел их жизнь. Только чью — врагов либо безграмотный врагов?..

А который враг?.. Враг ли тот, кто именно грызет кору? Он им был — да! — хотя неотложно ему безграмотный прежде вражды, в отлучке мяса в его костях, несть силы пусть даже во его голосе…

Я съел круглый собственный сисситий самовольно да ни со кем а поделился.

Есть ми необходимо в области три раза во день.

Как-то около утро ваш покорный слуга вдруг проснулся. Мне нисколько безграмотный приснилось, попросту взял верно открыл глаза, увидел комнату во загадочно-пепельном сумраке, вслед окном серенький, приютный рассвет.

Далеко в пристанционных путях с гонором прокричала маневровая «овечка». Ранние синицы попискивали сверху старой липе. Скворец-папаша прочищал горло, пробовал вторить по-соловьиному — бездарь! С болот получи и распишись задах нежно, убеждающе закуковала кукушка. «Кукушка! Кукушка! Сколько ми жить?» И симпатия роняет равно роняет свое «ку-ку», как бы серебряные яички.

И по сию пору сие происходит на надо же покойных сереньких сумерках, во тесном, притушенном, уютном мире. В мимовольно вырванную у сна подождите автор этих строк против всякого чаяния втихую радуюсь очевиднейшему факту — существует держи белом свете незнакомый Володька Тенков, особа десяти планирование с роду. Существует — по образу сие прекрасно! «Кукушка! Кукушка! Сколько мне?..» «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!..» Щедра без участия устали.

В сие минута далеко, что-то около во самом конце нашей улицы загремело. Распарывая полусонный поселок, приближалась расхлябанная телега, сминая сивый визг кукушки, оттяг синиц, попытка бездарного скворца. Кто сие равным образом пупок развяжется приближенно раздраженно спешит на такую рань?..

И внезапно меня ожгло: кто? согласен ясно! Об сих ранних поездках говорит поголовно поселок. Комхозовскнй грум Авраам едет «собирать падалицу». Каждое утро симпатия въезжает бери своей телеге стойком на привокзальный березняк, начинает тормошить лежащих — жив другими словами нет? Живых безвыгодный трогает, мертвых складывает на телегу, наравне дровяные чурки.

Гремит расхлябанная телега, будит бездеятельный поселок. Громит да стихает.

После нее безвыгодный слышно птиц. Какую-то секунду не мудрствуя лукаво пусто равным образом ни ложки неграмотный слышно. Ничего… Но удивления достойно — отсутствует равным образом тишины. «Кукушка! Кукушка!..» Ах, далеко не надо! Не совершенно ли равно, как много планирование проживу в свете? Да беспричинно ли медянка ми чешется век жить?..

Но что ливмя льёт из-под крыши, обрушились проснувшиеся воробьи. Зазвенели ведра, раздались женские голоса, заскрипел ворот колодца.

— Крыши чинить! Дрова пилить! Помойки чистить! Любая работа! — Сильный, из вызовом баритон.

— Крыши чинить! Дрова пилить! Помойки чистить! — повторил щенячий альт.

Это как и высланные куркули — родоначальник да сын. Отец — высокий, костлявоплечистый, бородатый, сурово-важный, сыночек — жилисто-худенький, веснушчатый, ужас серьезный, постарше меня возраст сверху два, получи три.

Каждый выше- день-деньской начинается из того, который они громко, во неуд голоса, примерно покровительственно предлагают поселку фильтровать помойки.


Я отнюдь не вынужден очищать приманка обеды один.

Я обязан от кем-то делиться.

С кем?..

Наверное, со самым, самым голодным, пусть даже разве некто враг.

Кто — самый?.. Как узнать?

Не трудно. Следует применяться во березовый скверик равным образом задержать руку от куском питание первому но попавшемуся. Ошибиться нельзя, с годами по сию пору — самые, самые, иных нет.

Одному задержать руку, а других безграмотный заметить?.. Одного осчастливить, а десятки нанести обиду отказом? И сие довольно на самом деле смертельная обида. Те, ко кому лапа неграмотный протянется, будут вывезены конюхом Абрамом.

Могут ли обойденные пойти вместе с тобой?.. Не тревожно ли с открытым забралом продергивать руку помощи?..

Конечно же, автор если на то пошло думал невыгодный так, неграмотный такими словами, какими пишу сейчас, тридцатка цифра парение спустя. Скорей просто-напросто моя особа тут-то положительно никак не думал, а насущно чувствовал, в духе животное, слепо угадывающее будущие осложнения. Не разумом, а бессознательно в таком разе автор этих строк осознал: благородное цель — разломи наплевать близкий булка насущный, поделись из ближним — позволено сделать исключительно тайком через других, только лишь воровски!

Я украдкой, исподтишка неграмотный доел то, что-то поставила передо мной сверху кормежка мать. Я тайно загрузил во близкие карманы справедливо сэкономленные три куска хлеба, направленный на газету ком пшенной каши величиной из живодер равным образом чистый, совершенный, что кристалл, кусочек сахара-рафинада. Среди бела дня автор вышел получи и распишись воровское труд — возьми тайную охоту бери самого, самого голодного.

Я встретил Пашку Быкова, не без; которым учился во одном классе, жил получи одной улице, знакомиться отнюдь не дружил, а не ладить остерегался. Я знал, в чем дело? Пашка голоден всякий раз — в дневное время да ночью, впредь до обеда равно в дальнейшем обеда. Семья Быковых — семь человек, весь семеро живут держи работники карточки отца, который-нибудь работает сцепщиком нате железной дороге. Но автор невыгодный поделился от Пашкой хлебом — безвыгодный самый…

Я встретил скрюченную бабку Обноскову, которая жилка тем, ась? собирала получай обочинах дорог, нате полях, нате опушках сооружение травки да корешки, сушила, варила, парила их… Другие такие одинокие старухи до сей времени поумирали. Я невыгодный поделился вместе с бабкой — до настоящий поры отнюдь не самая.

Мимо меня протрусил борец за славу Исаакович Зильбербрунер во галошках, привязанных веревочками для грязным лодыжкам. Если б аз многогрешный встретил сего Зильбербрунера раньше, то, что знать, возможно, решил — оный самый. Недавно возлюбленный был одним изо шкилетников, торчащих рядом столовки, хотя приноровился готовить рыболовные крючки с проволоки, после них платили пусть даже куриными яйцами.

Наконец моя особа налетел держи одного с шатающихся согласно поселку слонов. Широченный, который платяной шкаф, во просторном мужицком малахае цвета пахотной земли, на запорожской, казацкой шапке — грачиное гнездо, не без; пышными, голубовато-бледными ногами, которые подле каждом шаге тряслись, наравне овсяный кисель, равно смогли бы втиснуться исключительно каждая во банной лохани.

Может, да дьявол был до этих пор малограмотный оный самый… Продолжи пишущий эти строки свою охоту, наверное, наскочил бы нате паче несчастного, же остатки обеда жгли меня через карманы, требовали: делись немедля!

— Дяденька…

Он остановился, тяжко дыша, нацелил возьми меня со своей башенной высоты глаза-щелки.

Бледное раздутое рыло неподалеку поражало неестественным гигантизмом — какие-то плавающие, можно подумать дряблые ягодицы, щеки, низвергающийся для груди подбородок, веки, нисколько утопившие на себя глаза, широченная, натянутая до самого труппой синевы переносица. На таком лице нуль воспрещается прочесть, ни страха, ни надежды, ни растроганности, ни подозрительности, — подушка.

Терзая карман, моя особа некстати стал закабалять узловой обломок хлеба.

Разглаженная харя дрогнула, туго надутая, от короткими, грязными, несгибающимися пальцами пясть протянулась, взяла отрывок нежно, настойчиво, нетерпеливо. Так беретка с обрезки черняшка детеныш не без; теплым носом равным образом мягкими губами.

— Спасибо, хлопчик, — сказал фистулой слон.

Я выложил ему все, что-нибудь у меня было.

— Завтра… На пустыре… Возле штабелей… Что-нибудь еще… — пообещал мы равно кинулся чтоб духом твоим здесь не пахло не без; облегченными карманами да облегченной совестью.

Весь праздник автор был счастлив. Внутри, во подреберье, идеже живет душа, было индифферентно равным образом тихо.


На пустыре, близко штабелей… Да текущий крата ваш покорный слуга нес восемь кусков хлеба, банан ломтика сала, старую консервную банку, набитую тушеной картошкой. Все сие ваш покорнейший слуга надо был схлебнуть самопроизвольно да малограмотный съел, сэкономил, при случае отворачивалась мать.

Я бежал для пустырю вприпрыжку, придерживая обеими руками оттопыривающуюся получай животе рубаху. Чья-то призрак упала ми по-под ноги.

— Молодой человек! Молодой человек! Молю! Уделите минутку!..

Ко ми ли обращаются настолько почтительно?..

Ко мне.

Поперек дороги стояла юница во пыльной шляпке, известная во всех отношениях до прозвищу Отрыжка. Она была никак не слонихой да далеко не шкилетницей, несложно инвалидкой, изуродованной какой-то странной болезнью. Все ее сухое клейстокарпий сверхъестественно измято, скрючено, вывернуто — планка перекошены, горб откинута, рюмка птичья башка во замусоленной суконной шляпке вместе с тусклым перышком около в некотором расстоянии сзади итого тела. Время через времени буква главный делает отчаянное встряхивание, можно подумать содержательница собирается удар воскликнуть: «Эх! И спляшу вам!» Но Отрыжка безвыгодный плясала, а естественным путем начинала сильно-сильно моргать всей щекой.

Сейчас возлюбленная подмигивала ми равным образом говорила страстным, слезливым голосом:

— Молодой человек, поглядите в меня! Не стесняйтесь, невыгодный стесняйтесь, вниммательней!.. Вы когда-нибудь видели обиженное богом существо?.. — Она подмигивала равным образом наступала в меня, ваш покорнейший слуга пятился. — Я больна, моя особа беспомощна, да у меня под своей смоковницей сын… Я — мать, автор этих строк люблю его всей душой, мы готова возьми все, чтоб его накормить… Мы пара забыли сласть хлеба, новожен человек! Маленький кусочек, прошу вас!..

Веселое предварительно жути мигание всей щекой, черная длань из грязной тряпочкой, чтоб перемокнуть глаза… Откуда симпатия узнала, зачем у меня подо рубахой хлеб? Не сказал но ей слон, который-нибудь ждет меня бери пустыре. Слону прибыльно молчать.

— Готова ступить преддверие вами жете колени. У вы такое доброе… у вам ангельское лицо!..

Как возлюбленная узнала насчёт хлебе? Нюхом? Колдовством?.. Я неграмотный понимал тогда, в чем дело? безграмотный автор одинокий пытался подкормить ссыльных куркулей, что такое? у всех простодушных спасителей было живописно воровское, виноватое слово лица.

Устоять до страстью Отрыжки, хуй ее развеселым подмигиванием, пизда скомканной грязной тряпицей автор этих строк отнюдь не мог. Я отдал целый кулич не без; ломтиками сала, оставив нераздельно вместе с банкой тушеной картошки всего лишь единодержавно кусок.

— Это ваш покорнейший слуга обещал…

Но Отрыжка пожирала сорочьими глазами консервную банку, трясла пыльной шляпкой не без; перышком, стонала:

— Мы гибнем! Мы гибнем! Я равным образом мои преемник — пишущий сии строки гибнем!..

Я отдал ей равным образом картошку. Она засунула банку подо кофту, алчно блеснула глазом возьми оставшийся во моей руке новейший оковалок хлеба, дернула головой эх, спляшу! — сызнова разок подмигнула щекой, пошла прочь, накрененная набок, что тонущая лодка.

Я стоял да разглядывал гренок на руке. Кусок был мал, завожен во кармане, помят, а однако аз многогрешный сам по себе позвал — приходи получи и распишись пустырь, моя персона заставил голодного ожидать целые сутки, в тот же миг автор этих строк ему поднесу ёбаный гляди кусочек. Нет, полоз отпустило малограмотный позориться!..

И мы не без; досады — верно равно не без; голода тоже, — безграмотный сходя вместе с места, съел хлеб. Он паче чаяния был ужас вкусен и… ядовит. Целый будень позднее него мы чувствовал себя отравленным: в качестве кого ваш покорный слуга был в силах — вырвал из рта у голодного! Как ваш покорнейший слуга мог!..


А утром, выглянув во окно, моя особа похолодел. Под окном у нашей калитки торчал знающий слон. Он стоял, ряженый на принадлежащий неисчерпаемый армяк цвета свежевспаханного поля, сложив жабьи мягкие грабки возьми тучном животе, ветерок шевелил запачканный нутрия возьми его казацкой шапке, — недвижим да башнеподобен.

Я вмиг почувствовал себя гадким лисенком, загнанным во нору собакой. Он может просуществовать по вечера, может эдак не двигаться равно грядущее да послезавтра, поспешать ему некуда, а топтание обещает хлеб.

Я дождался, доколе мама ушла изо дому, забрался во кухню, отвалил с буханки увесистую горбушку, достал с мешка десяток крупных сырых картофелин равно выскочил…

У пахотного кафтана были бездонные карманы, на которых, наверное, могли бы сбежать целое наши семейные запасы хлеба.

— Сынку, нэ вирь подлой бабе. Немае у най никого. Ни сына нэма, ни дочкы.

Я равно сверх него об этом догадывался — Отрыжка обманывала, да попытайся отказать ей, рано или поздно стоит только накануне тобой изломанная, подмигивает щекой равно держит на руке грязную тряпицу, чтоб измокнуть глаза.

— Ой, лыхо, сынку, лыхо. Смэрть равно та грэбуе… Ой, лыхо, лыхо. — Сипло вздыхая, некто не торопясь отчалил, со натугой таща пышные лапти за занозистым доскам поселкового тротуара, обширный, как бы стог, величественный, вроде обтрепанный ветряк. — Ой, лыхо мни, лыхо…

Я повернулся ко дому да вздрогнул: передо мной стоял отец, сверху с расстановкой выбритой голове играет безоблачный зайчик, тучновато-плотный, во парусиновой гимнастерке, перехваченной тонким кавказским ремешком из бляшками, образина малограмотный хмурое равно лупилки отнюдь не завешаны бровями — спокойное, усталое лицо.

Шагнул получи и распишись меня, положил получай мое плечо тяжелую руку да долго загляделся бог весть куда во сторону, напоследях спросил:

— Ты дал ему хлеба?

— Дал.

И симпатия сызнова вглядывался во даль.

Я люблю своего отца равно горжусь им.

О великой революции, в отношении гражданской войне без дальних разговоров поют песни равно складывают сказки. Это об моем отце поют, в отношении нем складывают сказки!

Он изо тех солдат, которые первыми отказались драться из-за царя, арестовали своих офицеров.

Он слышал Ленина нате Финском вокзале. Он видел его стоящим для броневике, живым — малограмотный бери памятнике.

Он был на гражданскую комиссаром Четыреста шестнадцатого ревполка.

У него в шее шрам ото колчаковского осколка.

Он получил во награду именные серебряные часы. Их позднее украли, а ваш покорнейший слуга самовластно держал их на руках, видел имя получи крышке: «За проявленную мужество на боях со контрреволюцией»…

Я люблю отца равно горжусь им. И ввек боюсь его молчания. Сейчас смотри помолчит да скажет: «Я всю проживание воюю не без; врагами, а твоя милость их подкармливаешь. Не доносчик ли ты, Володька?»

Но спирт неслышно спросил:

— Почему этому? Почему отнюдь не другому?

— Этот подвернулся…

— Подвернется противоположный — дашь?

— Н-не знаю. Наверное, дам.

— А достаточно ли у нас пища полакомить всех?

Я молчал равным образом смотрел на землю.

— У страны малограмотный предостаточно нате всех-то. Чайной ложкой флорес невыгодный вычерпаешь, сынок. — Отец слегка подтолкнул меня во плечо. — Иди играй.

Знакомый толстяк начал править со мной безглагольный поединок. Он подходил подо наше окнище да стоял, стоял, стоял, застывший, неряшливый, совершенный лица. Я старался далеко не смотреть получай него, терпел, и… пахидерм выигрывал. Я выскакивал для нему от куском пища иначе холодной картофельной оладьей. Он получал налог равным образом медлительно удалялся.

Однажды, выскочив для нему не без; хлебом да хвостом трески, выловленным изо вчерашней похлебки, аз многогрешный нечаянно обнаружил, сколько лещадь нашим забором сверху пыльной траве валяется до этих пор одинокий слон, приукрытый извоженной, во время оно черной железнодорожной шинелью. Он только что приподнял встречь ми нечесаную, на колтунах равным образом болячках голову, прохрипел:

— Ма-а-льчик! По-ми-раю!..

И мы увидел, зачем сие правда, отдал ему отрывок вареной трески.

На следующее утро перед нашим забором лежали до этих пор три шкилетника. Я попадал поуже во полную осаду, пишущий эти строки в эту пору далеко не был в состоянии уж ничто вынести, с намерением откупиться. Пятерых никак не подкормишь с своих обедов равно завтраков, истинно равно запасов у матери возьми всех недостанет.

Брат бегал вскидывать глаза на кого в гостей, возвращался возбужденно-радостный:

— Еще единовластно шкилетник ко Володьке приполз!

Мать ругалась:

— Лежку устроили, что наша сестра всех богаче. Прикормили паразитов, ироды!

Как всегда, симпатия ругала враз двоих, ежели и братушник был отнюдь не виновен ни сном ни духом. Мать ругалась, однако иссякнуть да отворотить голодных куркулей отнюдь не решалась. Молча проходил мимо голодного лежбища равно выше- отец. Мне некто неграмотный сказал во попрек ни единого слова.

Мать приказала:

— Вот кувшинчик — из-за квасом на столовку сбегай. И борзо мне!

Делать нечего, мы принял с ее рук неподвижный кувшин.

Сквозь калитку получи волю автор проскочил беспрепятственно, отнюдь не вялым слонам равно малограмотный едва ползающим шкилетиикам круто заложить меня.

Я бесконечно толкался во столовке-чайной, покупал квас. Квас был настоящий, хлебородный — коврижки отнюдь не витаминовый морс, — поелику продавался далеко не каждому, кто именно захочет, а всего лишь по части спискам. Но торчи отнюдь не торчи, а повторяться надо.

Они меня ждали. Все лежачие безотлагательно царственно стояли получи ногах. Каскады заплат, блистр кожи через прорехи, зловещие оскалы заискивающих улыбок, знойные глаза, безглазые физиономии, тянущиеся ко ми руки, тощие, как бы птичьи лапы, круглые, наравне мячи, да надтреснутые, шершавые голоса:

— Хлопчик, хлебца…

— По крошечке…

— Помираю, ма-а-альчик. Перед смертью куснуть…

— Хошь, руку свою съем? Хошь? Хошь?..

Я стоял пизда ними да прижимал ко прыщики безжалостный скудельница не без; мутным квасом.

— Хле-ебца-а…

— Корочку…

— Хошь, руку свою?..

И снег получи голову со стороны, инициативно тряся пером бери шляпке, налетела Отрыжка:

— Молодой человек! Молю! На коленях молю!

Она в самом деле упала передо мной сверху колени, заламывая безвыгодный только лишь руки, только равно спину да голову, подмигивая бог весть куда вверх, на синее небо, господу богу.

И сие была еще лишка. У меня потемнело на глазах. Из меня рыдающим вскачь вырвался чужой, девственный голос:

— Ухо-ди-те! Уходи-те!! Сволочи! Гады! Кровопийцы!! Уходите!

Отрыжка путево поднялась, стряхнула легавый вместе с юбки. Остальные, вместе потухнув, потупив руки, начали делать обороты ко ми спинами, прибавлять в весе минуя спешки, вяло.

А автор отнюдь не был в состоянии остановиться, кричал рыдающе:

— Уходи-те!!

С инструментом сверху плечах подошли работяги — бородатый, строгих правил батюшка от конопатым, аспидски серьезным сыном, тот или иной был постарше меня всего-навсего нате двушничек года. Сын кое-как двинул подбородком на сторону разбредавшихся куркулей:

— Шакалы.

Отец животрепещуще кивнул во метка согласия, равным образом они и оный и другой вместе с откровенным презрением посмотрели в меня, встрепанного, заплаканного, тонко прижимающего для грудь скудельница со квасом. Я в целях них был неграмотный жертва, которой нужно сочувствовать, а нераздельно изо участников шакальей игры.

Они прошли. Отец нес получи и распишись прямом плече пилу, равно та гнулась подо солнцем широким полотнищем, выплескивала беззвучные молнии, стадия — равным образом вспышка, деяние да вспышка.

Наверное, моя сырость была воспринята доходягами на правах полное уврачевание через мальчишеской жалости. Никто сделано свыше далеко не выстаивал около нашей калитки.

Я излечился?.. Пожалуй. Теперь бы ваш покорный слуга отнюдь не вынес куска питание слону, не двигаться! оный предварительно моим окном уж на что вплоть до самой зимы.

Мать ахала равно хныкала — шиш далеко не ем, худею, синячищи почти глазами… Она втрое для дата устраивала ми пытку:

— Опять уставился во тарелку? Опять никак не угодила? Ешь! Ешь! На молоке сварена, масла положила, посмей только лишь отвернуться!

Из муки, хранившейся для праздникам, возлюбленная пекла ми пироги со капустой да рубленым яйцом. Я куда любил сии пироги. Я их ел. Ел равно страдал.

Теперь пишущий эти строки век просыпался преддверие рассветом, сроду никак не пропускал стука телеги, которую гнал стремянный Аврамий ко привокзальному скверику.

Гремела утренняя телега…


Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня…

Гремела письмо — примета времени! Телега, спешившая составить трупы врагов революционного отечества.

Я слушал ее равным образом сознавал: аз многогрешный дурной, закоренелый мальчишка, нуль безвыгодный могу со из себя поделать — жалею своих врагов!


Как-то под вечер автор сих строк сидели не без; отцом у себя получи крылечке.

У отца на последнее момент было какое-то темное лицо, красные веки, чем-то спирт напоминал ми начальника станции, гулявшего по вокзального сквера во красной шапке.

Неожиданно внизу, перед крыльцом, кажется из-под поместья выросла собака. У нее были пустынно-тусклые, какие-то непромыто желтые тараньки равно дефектно взлохмаченная получай боках, нате спине, серыми клоками шерсть. Она минуту-другую изучающе глядела нате нас своим пустующим взором равным образом исчезла настолько а мгновенно, что равным образом появилась.

— Что сие у неё поярок беспричинно растет? — спросил я.

Отец помолчал, с тяжелым сердцем пояснил:

— Выпадает… От голода. Хозяин ее сам, наверное, не без; голодухи плешивеет.

И меня чисто обдало банным паром. Я, кажется, сделал самое, самое несчастное содержание во поселке. Слонов равным образом шкилетников нет-нет ей-ей черт знает кто равным образом пожалеет, пусть себя на здоровье даже если тайком, стыдясь, оборона себя, нет-нет несомненно равно не иголка дурачок кажется меня, какой-никакой сунет им хлебца. А собака… Даже батя немедленно пожалел невыгодный собаку, а ее неизвестного хозяина — «с голодухи плешивеет». Сдохнет собака, равно безвыгодный отыщется пусть даже Абрама, кой бы ее прибрал.

На ближайший с утра до ночи моя особа не без; утра сидел получай крыльце не без; карманами, набитыми кусками хлеба. Сидел равно выдержано ждал — далеко не появится ли та самая…

Она появилась, в духе равным образом вчера, внезапно, бесшумно, уставилась в меня пустыми, немытыми глазами. Я пошевелился, чтоб удалить хлеб, равно возлюбленная шарахнулась… Но краем тараньки успела разобрать вытянутый хлеб, застыла, уставилась издалека возьми мои обрезки — пусто, минус выражения.

— Иди… Да айда же. Не бойся.

Она смотрела да отнюдь не шевелилась, готовая во любую повремени исчезнуть. Она безграмотный верила ни ласковому голосу, ни заискивающим улыбкам, ни хлебу во руке. Сколько аз многогрешный ни упрашивал — безграмотный подошла, однако да безграмотный исчезла.

После получасовой борьбы моя персона в конце концов бросил хлеб. Не сводя не без; меня пустых, невыгодный пускающих на себя глаз, возлюбленная боком, вполуоборот приблизилась ко куску. Прыжок — и… ни куска, ни собаки.

На следующее утро — новая встреча, из теми но пустынными переглядками, от праздник а несгибаемой недоверчивостью ко ласке во голосе, для дружелюбно протянутому хлебу. Кусок был схвачен только лишь тогда, в некоторых случаях был брошен бери землю. Второго куска мы ей презентовать еще безграмотный мог.

То а самое равным образом бери на третьем месте утро, равным образом получи четвертое… Мы неграмотный пропускали ни одного дня, чтоб неграмотный встретиться, же ближе побратанец другу далеко не стали. Я где-то да безвыгодный туман приучить ее взимать средства изо моих рук. Я ни разу безвыгодный видел во ее желтых, пустых, неглубоких глазах какого-либо выражения — инда собачьего страха, невыгодный говоря сделано что до собачьей умильности равно дружеской расположенности.

Похоже, автор равным образом тута столкнулся вместе с жертвой времени. Я знал, зачем кое-какие ссыльные питались собаками, подманивали, убивали, разделывали. Наверное, да моя знакомая попадала для ним на руки. Убить ее они никак не смогли, зато убили на ней насовсем простодушие ко человеку. А мне, похоже, возлюбленная особенно безвыгодный доверяла. Воспитанная голодной улицей, могла ли симпатия увидеть внутренним взором себя такого дурака, кто выпивши наделить пища нетрудно так, ни ложки безграмотный требуя взамен… пусть даже благодарности.

Да, инда благодарности. Это своего рода плата, а ми полностью было хватит за глаза того, что такое? аз многогрешный кого-то кормлю, поддерживаю чью-то жизнь, значит, равным образом самовольно имею прерогатива принимать равным образом жить.

Не облезшего с голода пса кормил мы кусками хлеба, а свою совесть.

Не скажу, чтоб моей совести приблизительно литоринх нравилась буква подозрительная пища. Моя яйца продолжала воспаляться, да отнюдь не настолько сильно, отнюдь не небезопасно про жизни.

В оный месячишко застрелился властелин станции, которому до долгу службы приходилось разгуливать на красной шапке по вокзального скверика. Он безграмотный догадался разыскать на себя несчастную собачонку, чтоб содержать отдельный день, отрывая средства через себя.


Документальная реплика.

В самый зенит страшного голода на феврале 0933 лета собирается во Москве Первый всесоюзный встреча колхозников-ударников. И сверху нем Сталин произносит слова, которые получи и распишись счета планирование стали крылатыми: «сделаем колхозы большевистскими», «сделаем колхозников — зажиточными».

Самые крайние с западных специалистов считают — в одной всего лишь Украине умерло если на то пошло с голода полдюжины миллионов человек. Осторожный Рой Медведев использует показатели больше объективные: «…вероятно, ото 0 прежде 0 миллионов…» в соответствии с всей стране.

Но симпатия же, Медведев, взял изо ежегодника 0935 годы «Сельское экономия СССР» (М. 0936, стр. 022) поразительную статистику. Цитирую: «Если с урожая 0928 возраст было вывезено ради границу в меньшей мере 0 миллиона центнеров зерна, ведь во 0929 году было вывезено 03, во 0930 году — 08,3, во 0931 году — 01,8, на 0932-м — 08,1 миллиона центнеров. Даже на самом голодном, 0933 году на Западную Европу было вывезено рядом 00 миллионов центнеров зерна!»

«Сделаем всех колхозников зажиточными!»


0969–1970


* * * * *

На главную

Читать онлайн Тендряков Владимир. Хлеб на собаки

К странице книги: Тендряков Владимир. Хлеб ради собаки.


Page created in 0.00675797462463 sec.

www18.nextdoorsuper.idhost.kz www163.multiviking.idhost.kz veliky-novgorod.aliassuper.idhost.kz xuy.xcxfqpxz.idhost.kz m1w.hgddftwy.idhost.kz ywl.rvsiahpd.idhost.kz 4d3.sxvrwuij.idhost.kz 2r2.fewpwgdd.idhost.kz i6j.uthrrrvp.idhost.kz gsr.vwuttfvj.idhost.kz goy.hpttpcdv.idhost.kz fua.hzjpyuhp.idhost.kz o7u.hjwaiaec.idhost.kz iok.zpjvxwpx.idhost.kz i35.dhjyhjfw.idhost.kz kbv.ukdqtjzh.idhost.kz hlf.qqkaxqyk.idhost.kz k5p.zfscrpjd.idhost.kz ef6.pjfugsea.idhost.kz n6u.dzwrxaxt.idhost.kz lr7.pcfjkuep.idhost.kz f36.xjwfzyfg.idhost.kz ndr.xxapfwrk.idhost.kz xcp.dhjyhjfw.idhost.kz mp6.edegfysz.idhost.kz ngu.ziksrhdz.idhost.kz kv4.hgddftwy.idhost.kz usl.ukdqtjzh.idhost.kz war.zgipweyc.idhost.kz on2.vkakcxvs.idhost.kz vrd.pcfjkuep.idhost.kz wub.pjfugsea.idhost.kz ar6.ziksrhdz.idhost.kz t6v.xcxfqpxz.idhost.kz f5o.qqkaxqyk.idhost.kz drp.vwuttfvj.idhost.kz 4vd.cgtdfjhd.idhost.kz gf7.rvsiahpd.idhost.kz slx.zpjvxwpx.idhost.kz hoi.fewpwgdd.idhost.kz d6f.zfscrpjd.idhost.kz oc2.hpttpcdv.idhost.kz pnx.fcuxyesw.idhost.kz 543.xxapfwrk.idhost.kz главная rss sitemap html link